После самоубийства. Реабилитация суицидентов и их близких. Российский и мировой опыт

После самоубийства. Реабилитация суицидентов и их близких. Российский и мировой опыт

При современном уровне доступности информации и развитости систем коммуникации и интернета, есть определённые «табуированные» проблемы, о которых, казалось бы, напротив, нужно знать всем обязательно. Такой дефицит информации существует в сфере связанной с самоубийствами. Государство фактически закрывает глаза на эту проблему, а общественных деятелей, занимающихся и пытающихся решить различные проблемы связанные с суицидом, не так много.

Главный врач клиники - Шуров Василий Александрович
Статья проверена экспертом:
Шуров Василий Александрович
  • Главный врач, психиатр, нарколог.
  • Стаж - 12 лет.
Время чтения: 27 мин

Основные проблемы — это возможность человеку с суицидальными наклонностями обратиться вовремя за помощью, реабилитация после попыток самоубийства, помощь близким суицидента. Какова ситуация в решении этих проблем, российский и мировой опыт, описано в данном исследовании.

Пенсионерка Елена Андреевна — инженер-гидротехник по профессии, накрывая на стол начинает рассказывать свою историю. Точнее, историю своего внука Артёма. Рассказывает, как он одарён, что пишет стихи и свободно говорит по-английски. Что он победитель олимпиады по математике среди ребят, которые старше его на год. Артём перечитал всю домашнюю библиотеку и опережает сверстников в интеллектуальном развитии.

Реабилитация суицидентов и их близких.

Дальше история Елены Андреевны несёт трагичный оттенок. Когда Артёму было пятнадцать лет он пытался повеситься. И только непрочность мебели спасла парня от трагедии. На шум лопнувшей стенки шкафа прибежала мать и вытащила сына из петли. Как и положено в таких случаях была вызвана скорая. Так Артём оказался в психосоматическом отделении районной больницы. Сказались последствия сильного удушья и там с Артёмом случился эпилептический приступ, а, потом он впал в кому. Потом он конечно пришёл в сознание, но некоторое время приступы ещё продолжались. Всё это время близкие Артёма – бабушка с которой он жил и его разведённые родители могли лишь общаться с врачами по телефону, от которых знали, что подросток «жив и врачи о нем заботятся». От врача было известно, что он сам не хочет ни с кем общаться. Однако родные в это не верили.

Легитимным формальным основанием для запрета на посещение пациента действительно может быть или отказ встречаться с родными, или «острое соматическое состояние, когда требуются реанимационные меры» (но оно, как правило, длится один-два дня). «Хотя, конечно, в наших больницах по-всякому бывает», — объясняет генеральный директор фонда кризисной помощи детям и подросткам «Новые шаги» психолог Ирина Алексеева .

Друзья и знакомые семьи узнали что случилось с Артёмом, когда он ещё лежал в больнице. Бабушка делала попытки вытащить оттуда внука, обзванивая всех знакомых из телефонной книжки, пытаясь найти «нужного» человека. Женщина считала, что всё что случилось бросает тень на их семью. К психиатрам Елена Андреевна относилась с недоверием: «Это же таблетки, психушка, там к кроватям привязывают и тому подобное… Артем не псих никакой, зачем?» «Он хороший мальчик, — добавляет бабушка. — То, что Артем такое с собой сделает, не могло мне привидеться и в страшном сне».

Психолог Алексеева объясняет: «Случай, когда родственники тех, кто пытался покончить с собой, «уходят в отрицание и по поводу самого суицида, и по поводу того, что ему предшествовало (эмоциональное неблагополучие, болезнь например), — нередкий. Разобраться в произошедшем для стороннего человека очень трудно. Однако без этого невозможен ни выбор стратегии лечения, ни вообще понимание того, что происходит и что будет дальше».

Согласившийся говорить на условиях анонимности, доктор работающий в стационаре где лежал Артём, не удивлён поведением семьи подростка: «Мы для них психушка. Со всеми вытекающими страхами. Сюда приходят не по доброй воле. Сюда «попадают». И все, конечно, уверены, что мы здесь из их кровинушки сделаем, как они говорят, «овощ». Но наша работа состоит в том, чтобы привести человека, решившего покончить с собой, в чувство и сделать так, чтобы повторить попытку не было возможности. Ведь повторный суицид будет «на нас»».

Далее доктор сетует, что в обществе мало знают о системе, в которой он работает: «Когда плохо с сердцем или рожают, звонят 03. И еще злятся, что врачи долго едут. Когда пожар — 01. Сумочку украли — 02. А вы встречали человека, который наизусть знает телефон районной «психушки»?» — задаёт риторический вопрос врач и сам на него отвечает. — «Нет. Кто побогаче — ходят к психологам, это модно. Все остальное — чуть ли не карательная медицина, так ведь считают? Но есть неоспоримый факт: мы парня спасли. Он жив. И это — главное. Почему-то об этом, когда все позади, забывают».

Прошло несколько недель стационара, и после обещаний «не лезть в душу» подростку, родственников стали пускать к нему на несколько минут в день. Но никаких советов как вести себя с Артёмом не было.

Клинический психолог и психотерапевт кризисного отделения московской городской клинической больницы № 20 Ольга Калашникова утверждает: «Иногда родственники «проглатывают» причину произошедшего и обвиняют психиатров, например, в чрезмерной жестокости. А психиатры со своей стороны считают, что в вопросе суицидальной опасности они могут позволить себе все — любое насилие, нарушение прав человека, — лишь бы смерть отступила. В результате пациент вместо помощи получает то же самое насилие и попрание прав, которые, возможно, и были причиной суицида. Выходит, что мы так боимся смерти, что лишаем человека жизни. У этой проблемы почти не бывает идеального решения».

Елена Андреевна так и не поняла, действовали медики чересчур жестоко или другого выхода действительно не было, ведь она впервые оказалась в такой ситуации. И до сих пор ей неизвестны мотивы поступка Артёма.

«Это всегда очень сложный момент: родители детей, у которых была попытка суицида, как правило, вначале подробно, чуть ли не в форме допроса, пытаются добиться рассказа о происшедшем. А потом вдруг делают вид, что ничего не было. И вообще перестают об этом говорить. Им кажется, что ребенок все забудет и все само собой рассосется» — делится опытом психолог Алексеева.

Ни от внука, ни от врачей, на волнующие её вопросы Елена Андреевна получить не смогла. С районным психиатром она общаться не захотела, а грамотного психолога найти не смогла. Как она сама сказала: «Есть только какое-то общее ощущение, что идёт эпидемия самоубийств и остановить ее невозможно. Кажется, мы просто попали в эту волну».

Существует широко распространённая убеждённость о росте в России количества суицидов. Однако данные официальной статистики это не подтверждают. 20 самоубийц на 100 тысяч населения это критическая отметка по стандартам Всемирной организации здравоохранения. По данным Росстата в 2015 году число самоубийств в России снизилось с 18,5 до 17,2 на 100 тысяч населения по сравнению с предыдущим годом. Не смотря на удручающие социологические прогнозы и мнения психологов об «общей депрессивной обстановке и возрастающей невротизации населения».

Психолог Алексеева делится своим мнением: «Все время вспыхивают разговоры об «эпидемии самоубийств», о «волне» или о каком-то новом способе подтолкнуть к самоубийству ничего не соображающих подростков.  Подростки всегда, во все времена интересовались темой смерти. Если раньше пусковыми механизмами суицидов были эфир, какие-то стихи, песни, определенные компании и тусовки, то теперь всё это подростки находят в интернете, но не потому, что интернет плохой, а просто потому, что в XXI веке подростки проводят время в интернете, они там общаются, дружат, любят и живут. Это, в общем, нормально. При этом, если ребенок много говорит о смерти, проявляет очевидный интерес к теме самоубийства, увлекаясь соответствующими группами в соцсетях, — это сигнал, который может свидетельствовать о реальных проблемах, и на него важно обратить внимание».

Ольга Калашникова настроена пессимистично: «Я убеждена, что ситуация с суицидами будет ухудшаться в силу естественных причин. Мир меняется — он становится более зыбким». Более того, по её словам, профильные специалисты не участвуют в системе подсчета данных по суицидам в России. Отсутствует всякая прозрачность. «Всё происходит в закрытом режиме».

Определённая доля самоубийств является так называемыми скрытыми – это и «смерть от несчастного случая», «по неустановленной причине», а также от алкоголя, наркотиков и других типов рискованного и саморазрушающего  поведения – подобные расплывчатые формулировки зачастую скрывают истинное количество актов суицида.

Реабилитация суицидентов и их близких.

«Будучи научным сотрудником отделения суицидологии в НИИ психиатрии, я имела доступ к данным, которые нам поставлял Росстат. С ними совершенно невозможно было работать. Они были рассеяны по возрастам, регионам и округам так, что мы не в состоянии были просуммировать множество страниц и вкладок. Было ощущение, что нам присылают цифры, чтобы просто отчитываться: вот как хорошо и правильно работает система, как с умом тратятся деньги, как улучшается ситуация. Но это на бумаге. А в жизни вчера, например, я пришла в отделение — и мне сказали, что у нас было сразу 10 госпитализаций, и это накануне выходных. За 30 лет существования нашего отделения такого не было!» — рассказывает Калашникова.

Научное название, попытавшегося совершить самоубийство – суицидент. Риск такого человека колоссален. Ибо, как гласит печальный опыт психиатрии, один из ста человек, предпринявших попытку самоубийства, доводит её до конца в течение года, а каждый третий в итоге рано или поздно завершает жизнь самоубийством.

Порой для принятия решения суицидента требуется несколько минут. И не существует таких тестов, которые бы достоверно определяли эти риски.

«Единственный надежный предиктор суицида — уже имевшая место попытка. Такой человек должен попадать в зону внимания специалистов. Но вопрос того, что с ним будет дальше, открытый: его запрут, связав лекарствами по рукам и ногам, чтобы не портил статистику, или попытаются помочь преодолеть кризис, нащупать направление необходимых перемен и ощутить хотя бы какую-то опору? Второе, конечно, более рискованно, но и более человечно. Впрочем, всегда есть третий путь: сделать вид, что никакой попытки не было, никакого суицида и не намечалось» — добавляет Калашникова.

Немного осунувшийся Артём, со списком выписанных препаратов и обязательством посещать психиатра, вернулся домой через три месяца. «Он даже повзрослел» — отметила бабушка с изумлением. Её в этой ситуации радовало только то, что парень теперь не пойдёт в армию. К тому же он получил освобождение от школы на  год, и стал учиться на дому.

Не смотря на законодательный запрет разглашения информации о психиатрическом лечении, когда Елена Андреевна посетила школу, там уже обо всём знали.

Дальнейшее будущее бабушка с внуком не обсуждали. «Я боюсь спрашивать его, а он ничего не говорит. Не знаю, что нас ждет дальше. Он ест эти таблетки, сидит в своей комнате, гуляет. Ходит к психиатру, как ему велели. Иногда ему даже звонят друзья. Но я не понимаю, он рассказывает им, что с ним произошло или нет? Думаю, нет, как такое расскажешь. И совершенно не понимаю, как с таким клеймом Артем будет жить дальше» — говорит Елена Андреевна, и на вопрос о возможном повторении попытки продолжает – «Нет, не думаю. Он стал гораздо спокойнее. Раньше мы частенько спорили по каким-то вопросам, Артем нервничал, взбрыкивал. Сейчас стал более покладистым. Наверное, это таблетки».

Суицидальная бдительность

Как утверждает Ирина Алексеева: «В России не существует отработанных и реально действующих алгоритмов поведения школы и семьи в случае выявления суицидального риска у подростка. Школьные психологи бесконечно загружены разнообразными тестами, проверками и другой «творческой» деятельностью и не имеют возможности индивидуально и вдумчиво встречаться с каждым школьником. А родители часто преуменьшают острые проблемы детей, списывая то, что специалист мог бы диагностировать как психическое расстройство, на обычные подростковые трудности. «Вот у меня были мама с ребенком, — вспоминает Алексеева. — Я говорю: «У вашего сына — психоз», а она отвечает: «Что вы! У него такая хорошая память»».

«Это типичная ошибка — подменять причину следствием и писать о двойке жесткосердного учителя, ссоре, интернет-сайте и тому подобном как причинах суицида. Все это, как правило, лишь последняя капля в суицидальном пути ребенка или подростка, не способного решать типовые жизненные коллизии» — говорит руководитель отдела суицидологии московского НИИ психиатрии профессор Евгений Любов.

По отчётам ВОЗ, Россия лидер в Европе и входит в мире в тройку стран с самой высокой статистикой суицидов среди подростков. Однако  Росстат не публикует и не проводит исследований по отдельным категориям подростков. Психологи отмечают, например, чрезвычайно высокие показатели по фактам суицида среди подростков, относящихся к ЛГБТ сообществам. Существуют различного рода факторы, подталкивающие молодых людей к самоубийствам, среди них психические расстройства и злоупотребление алкоголем и наркотиками, суицид в семье, обилие утрат (особенно среди близких), травля сверстниками, избыток насилия (в семье, на улице, в школе), отсутствие понятной и досягаемой для подростка и его родителей психологической и социальной поддержки, недоброжелательную обстановку в школе и дома.

«Не менее 15% внешне благополучных детей из «хороших семей» находятся в зоне суицидального риска. Изменить ситуацию можно, например, «с помощью регулярных скринингов психологического состояния школьников», которые помогли бы вскрыть проблемы и сложности, выявить депрессию.» — оценивает ситуацию профессор Любов.

По его словам: «В норме не дать подростку завершить задуманное должны так называемые средства «первичной профилактики» и «суицидальной бдительности», подразумевающие, широкое просвещение населения, врачей общей практики, педагогов, социальных работников, формирование здорового образа жизни и стрессоустойчивости». Однако не сформирована культура обращения к специалистам как у родителей, так и у самих подростков. В России существует негативное предубеждение к консультациям психологов и психиатров. Для многих сам поход к врачу – это уже признание ненормальности.

Ирина Алексеева выявляет очередную проблему: «Фактически государственная сеть психиатрических учреждений — это единственное, что мы можем предложить взрослому человеку в России в бесплатном режиме. Речь не идет о том, что там плохо. Речь скорее о том, что по своей воле человек, находящийся на грани или раздавленный смертью близкого, туда не пойдет». И к тому же суицидальная бдительность по отношению ко взрослым отсутствует и является их личным делом, в то время как за подростком как-никак, но всё же приглядывают школа и родители.

«Избери жизнь»

Бесплатная консультация
Запишитесь на консультацию к наркологу прямо сейчас. Это бесплатно и анонимно.

Руководитель сайта о преодолении суицида nosuicid.ru Мария Абушкина рассказывает: «Самое губительное, что может быть в такой истории — это равнодушное бездействие или активное неприятие. Знаю по своему опыту: суициденту и его близким физически необходим человек, который доступен, который может оказаться рядом и который ни в чем не обвиняет и не подозревает. Суицидент для него не враг, не предатель и не низшее существо, а человек, попавший в беду, которому нужно помочь». Семь лет назад покончила с собой сестра Марии — Катя.

Абушкина рассказывает о «своём опыте» уже практически без эмоций: «Катя познакомилась в интернете с молодым человеком и уехала к нему в другой город. Там они вместе повесились. Кате было 19 лет.

В день самоубийства, Катя написала подруге письмо, похожее на прощальное, и та забила тревогу. В квартиру, где Катя жила со своим парнем, вызвали милицию. Милиционеры приехали, стали разговаривать, но Катя и её молодой человек убедили их, что все в порядке. И милиционеры уехали. Вечером этого же дня оба покончили с собой. То, что у сестры была депрессия, я осознала задним числом.  Вспомнила, что Катя часто повторяла, что не хочет жить. Но тогда я не знала, что всё это может быть всерьез. А сейчас понимаю: вероятно, депрессия сестры была связана с заболеванием щитовидной железы. Это могло бы поддаться какому-то лечению, если бы обратились к врачам за медикаментозной помощью. И, возможно, мы могли бы спасти Катю».

Реабилитация суицидентов и их близких.

После смерти сестры Абушкина пыталась как можно лучше понять, что произошло. Она скопировала оставшиеся файлы с её компьютера. Далее она рассказывает: «Из Катиных записок, из книг по суициду и депрессии, которые я нашла у нее после смерти, видно, что Катя пыталась справиться, старалась понять причину своего состояния. Но у нас в стране нет такой практики — распространять информацию о том, что такое суицид, что такое депрессия, что делать, если с тобой, твоим близким человеком или ребенком происходит то-то и то-то. Может быть, если бы мне или нашим с Катей родственникам в руки попала такая листовка, мы могли бы успеть что-то сделать. До сих пор мне бесконечно больно, что я просила родных оставить Катю в покое и дать ей жить так, как ей хочется».

После паузы Мария продолжает: «Нет, я больше не чувствую себя виноватой, но у всех у нас, у тех, кто таким образом потерял родного человека, дыра внутри размером с Чернобыль. Суицид близкого — это то, что меняет жизнь семьи раз и навсегда. Будут еще потом и радость, и смех, и веселье, но вот эта зараженная территория отчуждения, место боли, место смерти, которую можно было бы предотвратить, — это то, что не лечится временем».

До того как сестра покончила с собой, Абушкина работала в православном издании «Правмир» главным редактором и была студенткой Литинститута. После того, как всё случилось, в её жизни произошли перемены: «В тот момент очень захотелось помогать тем, кто не хочет жить. Мне кажется, это естественная реакция. Отдать кому-то эту любовь, тепло. Побежать и суметь помочь — если не своему родственнику, то чужому».

Абушкина поступила на психологический факультет в ВШЭ и посвятила себя созданию ресурса, который «был бы всегда на связи». Волею судеб, примерно в то же время человек, которому принадлежал домен nosuicid.ru, передал его «Правмиру».

Основываясь на своём личном опыте, Мария сделала упор в работе портала не на тексты и статьи, а на общение с живым человеком, способного выслушать, принять и понять. Была создана уникальная служба. Обратиться за помощью и консультацией на горячей линии сайта можно было обращаться круглосуточно в любое время.

По словам Абушкиной: «Работают на горячей линии волонтеры со всего мира, у которых чаще всего нет специального образования — они просто решили потратить свое время на помощь тем, кто не хочет жить. Сотрудничают с сайтом и профессиональные психологи, но работают они с периодичностью один ответ в неделю. Волонтеры же реагируют на запрос в течение суток. Я знаю, что это очень мало, но таковы наши возможности. Проект «Избери жизнь» благотворительный, а жертвуют «на самоубийц» неохотно. Но то, что мы делаем, это уже что-то, что борется с полным информационным вакуумом, в который попадает человек, столкнувшийся с таким несчастьем, как самоубийство или его угроза».

Для отбора в волонтёры существуют определённые критерии. Например, не берут людей, которые сами некоторое время назад прошли через суицид близкого человека. «Мы рекомендуем пройти курс терапии и реабилитации и вернуться к нам хотя бы через несколько месяцев. Человек, находящийся в состоянии непережитого, неосмысленного горя, не может принести пользу другим» — объясняет она.

Тем не менее, сама Мария такой курс не проходила, не найдя его в нужное время. И с подобной проблемой сталкиваются многие.

Мария объясняет: «Насколько я поняла, никакой единой системы помощи родственникам суицидента не существует, мы официально не считаемся пострадавшими. Не существует и экстренных служб, куда можно обратиться и гарантированно получить не формальную какую-то услугу, но реальную помощь и поддержку. То есть теперь я знаю, что какие-то службы есть, но они разрозненны, и обращаться приходится наудачу. Главная проблема в любом случае в том, что в России люди с травмой, люди на грани самоубийства или их родственники сами должны искать средства своего спасения. Во всем мире ситуация, насколько я знаю, совершенно обратная: желающие помочь, спасти, вытащить, удержать от рокового шага первыми протягивают руку. Статистика сайта показывает: на nosuicid.ru приходят по поиску родственники самоубийц. Это здорово, что они находят нас, но сколько тех, кто даже не пытается искать помощь, потому что стыдно и страшно? Сколько тех, кому это не приходит в голову просто потому, что так не принято?»

Подтверждает слова Марии и психолог Ирина Алексеева: «Профилактика самоубийств и помощь суицидентам и их близким — тема не обсуждаемая в публичном пространстве. Вы не найдете, если не потрудитесь, ни телефонов, ни адресов, где суицидентам, их родственникам или людям, которые в зоне риска, могут оказать помощь. Вот когда надо бить тревогу — пожалуйста, журналисты готовы. Но это всё только, наоборот, электризует обстановку: много эмоций, много искажений».

Профессор Любов также недоволен ситуацией со СМИ: «Резонансные заметки по горячим следам, детально описывающие способы самоубийства и спекулирующие о причинах трагедии и «эпидемиях» вредны, поскольку «пугают общество» и «подталкивают уязвимых личностей к тому, как можно «решить проблему»».

С 2012 года Роскомнадзором наложены ограничения на журналистские материалы о суицидах, которые поддерживает профессор. Поправки, запрещающие публиковать информацию о способах совершения самоубийства и призывы к суицидам были внесены в федеральный закон «Об информации». «Правмир» даже был обвинён в размещении запрещенной информации  о самоубийстве, совершенном онкобольным. В Роскомнадзоре сочли информацию о болезни погибшего нарушением запрета на указание причин суицида. Также, в рекомендациях по освещению суицидов в СМИ, суицидентов «не следует представлять как страдальцев, жертв обстоятельств или социального преследования».

Однако, не смотря на все подробные инструкции по освещению темы суицидов у нас в стране не действует ни одного единого телефона доверия для людей, столкнувшихся с данной проблемой. Также отсутствуют благотворительные фонды оказывающие помощь взрослым суицидентам и их близким.

Больница на «Бабушкинской»

28-летняя Ольга Р. в июне 2013 года, учась на первом курсе психологического факультета МГУ, выпила критическую дозу таблеток и оказалась сперва в реанимации Института им. Склифосовского, а затем в кризисно-суицидологическом отделении 20-й ГКБ. «Мы тема табуированная», — спокойно рассказывает она…  «Я полностью отдавала себе отчет в том, что делаю: выбрала убийственное сочетание химии и транквилизаторов, все рассчитала. Первое, что помню, — потолок в трещинку, свет какой-то из окна и голоса радиоведущих. Я еще подумала, неужели «тот» свет от «этого» совсем ничем не отличается? А потом услышала окрик доктора — и стало ясно: никакой это не «тот» свет. Я все еще здесь».

Попав в специализированное отделение токсикореанимации, Ольга видела на койках вперемежку лежащих голых мужчин и женщин, и слышала, как на неё кричал заведующий отделением: «Решила начать карьеру с суицида? Хороша!»

Ольга рассказывает: «Врачи-реаниматологи вообще не очень любят самоубийц. Их тоже можно понять: постоянный поток тех, кто жить не хочет, а их нужно заставить. Конечно, этого нельзя сказать обо всех. Одна доктор, помню, принесла мне как-то горячий суп. Я расплакалась от благодарности».

Пролежав неделю в стационаре «Склифа», лечив аспирационную пневмонию, наступившую после интенсивного промывания желудка, девушка вернулась домой. Родителям были предложены варианты, например отделение суицидологии в больнице имени Ганнушкина.

Ольга вспоминает: «Но маме одна знакомая рассказала, что там «совсем жесть» и нормальной я оттуда не выйду. И родители меня пожалели. Хотя и были очень сердиты, не понимали и не принимали случившегося». Но после, девушка всё-таки решилась обратиться за помощью: «Я, с одной стороны, очень хотела жить, а с другой – меня вгоняла в ещё большую депрессию неудавшаяся попытка самоубийства. Сама себе говорила: «Слабачка, даже сдохнуть как следует у тебя не получилось»». Попав через некоторое время на консультацию к заведующему кризисным суицидальным отделением 20-й городской клинической больницы Москвы Вадиму Гилоду, Ольга с облегчением восприняла решение о стационарном лечении. Ей запомнился первый разговор с психотерапевтом в отделении: «Вот если у вас болит зуб, вы же идете к доктору? — спросил ее врач. — Почему же вы думаете справиться сами, если болит душа?»

Реабилитация суицидентов и их близких

Рассказывает психолог Калашникова,  работающая в отделении, куда попала Ольга: «Пациент может оказаться у нас только добровольно. Никаких насильственных госпитализаций — это принцип отделения. И внутри ничего не говорит пациентам о том, что их боятся, за них боятся или им не доверяют. У нас нет решеток на окнах, пациенты свободно перемещаются. Могут сколько угодно гулять, принимать посетителей, заниматься какими-то своими делами и даже уезжать домой, если предупредят врачей и медсестер».

Расположенное на седьмом этаже отделение суицидальных и кризисных состояний обыкновенной городской больницы, находящейся неподалёку от станции метро «Бабушкинская», не напоминает обычную психиатрическую клинику. Окна без решёток и свет из них ничем не отличается от света на других этажах – спокойный, мягкий и ровный. Всполохи от работающего телевизора отражаются в стёклах. Скатерть в цветочек накрывает стол. Фотографии с городскими видами висят на стенах. Из играющего на сестринском посту радио слышна музыка.

В отделении заняты обычно все шестьдесят коек. Как правило, поступившим пациентам, назначают препараты, сильно снижающие риск повторных попыток суицида. «Мне тоже подобрали терапию, — вспоминает Ольга. — Возможно, это было очень важно, но мне показались гораздо более важными ежедневные разговоры с психиатром. Иногда мы говорили по два раза в день. По-моему, это был первый человек, который не считал, что я сделала что-то безобразное или недостойное. Наоборот, она часто говорила: «Я понимаю вас и очень сочувствую». Мы раз за разом возвращались с ней к событиям «до попытки», чтобы понять, что произошло, почему у меня кончились силы». Проведшая три недели в стационаре Ольга, до сих пор приезжает туда иногда на разговоры с психиатром.

Мария Абушкина называет стигматизацию самоубийц и их близких одной из причин, по которой люди не могут получить соответствующую помощь, если они оказались лицом к лицу с проблемой суицида. Руководитель «Избери жизнь» видит своей задачей изменение отношения общества к проблемам суицида. «Я бы хотела, чтобы человек, обратившийся за помощью, попадал в теплую и принимающую атмосферу, не сталкивался бы с осуждением, а информация о том, что такое суицид и как с этим быть, распространялась бы в обществе и была бы попросту человечной. Ведь самоубийца — не враг, не предатель, не отступник, а человек в беде. Пока об этом речи, увы, не идет. Всем кажется, что проблемы или не существует, или она касается очень немногих»,- говорит Абушкина.

Советская система

Указав, что каждые сорок секунд в мире один человек совершает суицид, а, почти во всех странах самоубийство – вторая по численности причина смерти людей от 15 до 29 лет, Всемирная организация здравоохранения в мае 2013 года обнародовала план действий в области психического здоровья. Главной частью плана стала профилактика суицидов и создание алгоритма действий для помощи людям с риском суицида и их семьям. Организация признала «важность взаимодействия биологических, психологических, социальных, средовых и культурных факторов при формировании суицидального поведения». ВОЗ фактически заняла позицию в почти вековом споре суицидологов, психологов, психиатров и социологов.

По одной из психиатрических концепций, существует предрасположенность к суициду, и в случае наличия провокации, избежать попытки невозможно. По более гуманистической концепции, основными причинами самоубийств являются воздействие общества и среды. ВОЗ поддержала вторую концепцию, назвав в числе рисков суицида недоступность квалифицированной медицинской и психологической помощи.

Эту же гипотезу поддерживала и позднесоветская традиция суицидологии, что весьма любопытно. «Суицид очень сложно устроен. У него есть полюс эмоционального отчаяния и есть полюс действия. Их соединение — это триггер, — объясняет Ольга Калашникова. — Но на все остальное действует огромное количество факторов. В том числе и среда, в которой человек живет, люди, которые живут рядом». Калашникова училась у основательницы отечественной суицидологии, доктора медицинских наук Айны Амбрумовой. По легенде, эта симпатичная, небольшого роста, уверенная в себе женщина, ещё в советские времена, спасла от суицида 18-летнюю дочку одного из членов ЦК КПСС. Амбрумова тогда работала главным психиатром МВД СССР. В благодарность было выполнено её желание – создан отдел суицидологии в Московском НИИ психиатрии, и было разрешено профессионально собирать и обрабатывать данные о суицидах. (Речь идёт о 70-ых годах).

Суицидологии как отдельной дисциплины в советской науке до Амбрумовой, по факту, не существовало. Ей была сделана попытка наверстать существенный разрыв между отечественной и зарубежной наукой. Нововведением Амбрумовой было предложение о необходимости психологической реабилитации суицидентов. До неё же, предлагался единственный вариант лечения – медикаментозный, а, все суициденты считались психически больными.

Рассказывает психолог Ирина Алексеева: «Я прекрасно помню, как Айна Григорьевна впервые приехала к нам в Институт имени Бехтерева читать лекцию. Это было в самом начале девяностых. То, что она говорила, было революцией. Она с институтской кафедры сообщала о том, что люди, которые решаются на самоубийство, — очень разные, они необязательно психически больны. Огромная аудитория стоя ей аплодировала. Потом еще было ее выступление в программе «Взгляд», спор в прямом эфире с кем-то из докторов старой школы. Конечно, у Амбрумовой был огромный, ни с кем не сравнимый авторитет. И это помогло ей совершить тектонические сдвиги в нашей области».

Амбрумовой был введён новый термин – «психалгия» (невыносимая душевная боль, по аналогии с ностальгией), который стал обозначать чувство, испытывающее суицидентом. Амбрумовой  было много сказано, что на решение о добровольном уходе из жизни влияет среда, окружение и общая атмосфера, а не только расстройства психики. Она предлагала концепцию суицида «как следствия социально-психологической дезадаптации личности в условиях переживаемых микросоциальных конфликтов», ссылаясь при этом на основателя социологии Эмиля Дюркгейма.

Созданное в 1981 году отделение кризисных и суицидальных состояний (позднее переименованного в кризисное отделение) на территории московской городской больницы № 20, имело своей теоретической базой именно эту концепцию. Это по-прежнему единственное в России место с лечением суицидентов по принципу открытого содержания без замков и решеток на окнах, а после выписки не попадают на учет к психиатру, чтобы не помешать социализации и не стать «изгоем со справкой».

Реабилитация суицидентов и их близких

В 1982 году Амбрумова создаёт (по образцу британской (и первой в мире) линии психологической помощи «Самаритяне») первый в стране телефон доверия. Служба находилась в квартире в центре Москвы. По центру лежал типичный советский ковер и стояло два кресла для отдыха сотрудников; остальное пространство было разграничено на шесть кабинок для шести параллельных телефонных линий. Разговоры — редкое для тех времен дело — не записывались. По периметру висели зеркала — чтобы сотрудник видел свое выражение лица во время психотерапии. В центре комнаты стоял журнальный столик, за которым сидел старший психолог. Он по мере необходимости подключался к беседам.

В 1984 году по требованию Амбрумовой рассекречено количество суицидов в СССР: 39 случаев на 100 тысяч населения. Страна оказалась на втором месте в мире и вдвое превысила критическую отметку по стандартам ВОЗ. За четыре года через отделение Амбрумовой прошло более чем пятьсот человек. В разгар перестройки она создаёт полноценную систему превентивной суицидологической службы, в которую вместе с телефоном доверия вошло еще 11 кабинетов социально-психологической помощи на базе поликлиник и здравпунктов, а также нескольких вузов, разбросанных по всей Москве.

Деятельность профессора Амбрумовой широко освещалась в то время в прессе. Газеты выходили с заголовками вроде «Помочь человеку» и «Без права на ошибку» и номером телефона службы доверия на месте подзаголовка. Её отделение свободно посещали журналисты, присутствуя с согласия пациентов и их родственников на занятиях по групповой терапии, наблюдали за работой врачей и жизнью в отделении. Врачи, которые там работали, имели возможность научно систематизировать свой опыт в суицидологическом центре НИИ психиатрии.

«Идея Амбрумовой заключалась в том, чтобы психологическая помощь была доступна каждому нуждающемуся человеку в стране. А те, кто пока не нуждается или совсем не нуждается, просто бы знали: вот такой телефон есть, вот такая служба работает, вот сюда в случае чего можно обратиться», — говорит Калашникова.

В 1999 году Амбрумовой не стало. После этого трижды менялось руководство как в суицидологическом центре НИИ психиатрии, так и в отделении суицидологических и кризисных ситуаций в 20-й госбольнице, что привело к расколу в профессиональном сообществе. Были прерваны рабочие связи между сотрудниками отделения кризисных и суицидальных ситуаций и НИИ психиатрии, являвшегося для них научной базой. Бывший сотрудник НИИ, анонимно рассказывает: «Фигура Амбрумовой была такой масштабной, сделано ею было так много, что любой, кто оказывался на ее месте, воспринимался коллективом в штыки. Из-за внутренних разногласий, которые неизбежно возникали между «старой гвардией» и новыми людьми, создавалось ощущение, что никакого движения вперед не происходит. И то, что прежде казалось революцией в мире суицидологии, спустя десять-пятнадцать лет воспринималось как нечто само собой разумеющееся, а потом и вовсе как архаизм».

В начале нулевых,  с таким усердием созданная Амбрумовой Единая система психологической и кризисной помощи фактически перестала существовать. В 2003 году прекратил работу телефон доверия, закрылись почти все отделения психологической службы в Москве. В 2006 году телефон доверия открылся под другим номером, но широко это не афишировали.

Скандинавия без алармизма

Андрей живет в Стокгольме с 1984 года, женат на шведке Бенгте; у них четверо детей. У Фридриха, сына Андрея, невроз навязчивых состояний, по-другому называющийся обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР). Раз в неделю Андрей с сыном посещают психолога. До этого такие посещения были каждый день. По прогнозу терапевта их встречи будут раз в месяц, а потом ещё реже.

ОКР в десять раз увеличивает риск суицида, как оценивает Шведский национальный пациентский регистр. По данным шведского Минздрава с 1969 по 2013 год покончили с собой 545 человек с таким расстройством. И были совершены более четырёх тысяч попыток суицида у людей с диагнозом ОКР. Достаточно высокие показатели для страны с численностью 10 млн. человек.

Государство оплачивает походы Андрея и Фридриха к психологу. Фридрих в зоне особого внимания, и по государственной системе vårdgaranti контакт с психологом ему будет обеспечен в максимально короткое время, если он почувствует себя тревожно.

В феврале 2016 года семнадцатилетний Фридрих воспользовался телефоном доверия, круглосуточно работающим для детей и подростков Швеции, рассказав специалисту о своих навязчивых состояниях и страхах. Андрей рассказывает: «До тех пор мы думали, что справимся сами. Кроме того, мы не понимали, насколько серьезна проблема. Фридрих был непростой ребенок. Но мы и предполагать не могли, что его особенности — это не просто свойство характера. И что, если этим не заниматься, всё может кончиться плохо».

Несколько из существующих в Швеции телефонов психологической поддержки созданы именно для тех, кто помышляет о суициде, а также для родных этих людей. Все линии связаны с национальной системой здравоохранения и существуют на благотворительные средства. Специалисты таких служб могут вызвать скорую помощь, если это посчитают нужным при разговоре по телефону с обратившимся за помощью.

«Номера телефонов доверия — практически первое, что просят запомнить школьников в первом классе. И, как оказалось, это счастье. Потому что Фридрих знал, куда звонить. Видимо, мы с Бенгтой что-то упустили, но сын все равно попал в сети этой помощи»,- говорит Андрей и просит не называть его фамилию: «Мои родители, бабушка и дедушка Фридриха, живут в России. Там другое отношение к тем, кто не в ладах с собой».

Центр исследования суицидов Каролинского медицинского института Стокгольма занимается профилактикой самоубийств в Швеции и проводит исследования суицидального поведения сограждан. Сотрудники этого Центра, предоставившего данные для доклада ВОЗ, в 2013 году реализовывали программу по профилактике и предотвращению суицида в Швеции. Опыт Швеции перенимают соседние государства, так как известен существенный прогресс в предупреждении самоубийств в этой стране. Что происходит благодаря деятельности таких людей как Данута Вассерман – основателя центра исследования суицидов и ментального здоровья Каролинского мединститута, возглавляющая антисуицидальную программу Швеции.

Андрей рассказывает: «Первое, что сказал нам психолог, меня, конечно, удивило. Нам сказали: «Не драматизируйте. Ничего такого, чего бы не случалось с другими людьми, с вами не происходит». То есть никто не умалял важности нашей проблемы. Но все крутилось вокруг того, что многие люди испытывают состояние подавленности, у многих есть неврозы, у кого-то — психические расстройства».

Психолог приводила в пример Элину Дуриец, участницу популярного стендап-шоу, у которой тоже диагноз ОКР. Комик рассказывает о своём заболевании в шутливой форме. Потом Андрей вместе с сыном бывали на её выступлениях.

Андрея больше всего удивило, что психолог государственной службы работала в сотрудничестве со школьным психологом и учителями: «Эти действия были каким-то образом согласованы. И в школе, и за ее пределами сына как будто подстраховывали. А нам с женой сказали стараться его поддерживать, но опять же не драматизировать происходящее».

Говорит психолог Ирина Алексеева: «Профилактика суицидов — это комплекс самых разных действий и программ, но, действительно, когда есть своевременное диагностирование и возможность быстро предоставить помощь, суета, паника и тому подобный алармизм ни к чему. В идеале школьный психолог должен иметь возможность оценить суицидальные риски. Если они достаточно высоки, психолог извещает администрацию школы, а та — родителей и психиатрические службы. На профессиональном языке это называется интервенция. Активное вмешательство в ситуацию, когда пассивность может привести к необратимым последствиям. В этом смысле всегда есть самый главный критерий — безопасность. Если есть угроза безопасности, то никакие разговоры уже не нужны: поздно. Надо срочно вызывать скорую помощь. Если угрозы безопасности нет — надо разговаривать; выяснять, что происходит дома, что загнало человека в угол. И помогать ему из этого угла потихоньку выбираться. Часто ни о какой реальной угрозе самоубийства речи не идет, но подросток демонстрирует окружающим так называемое суицидальное поведение: например, наносит себе раны. В этот момент все имеющиеся в арсенале средства помощи должны быть направлены на выяснение причин такого поведения. Надо разговаривать, надо пытаться понять, что случилось, надо работать. Это очень трудно. Гораздо проще и безответственнее просто «бить тревогу»».

Фридрих, учащийся в последнем классе школы, является совершеннолетним. И требуется его согласие для каждого посещения психолога. Он такое согласие даёт. «Возможно, однажды наступит момент, когда сын сам будет ездить на эти беседы, возможно, они больше не понадобятся. Но пока я чувствую необходимость в этих встречах. И не только из-за Фридриха. Из-за себя: у меня много вопросов, которые я прежде считал стыдными, порочащими честь нашей семьи. Мне прежде казалось, что самоубийство или его попытка — это пятно на всю жизнь. За эти полгода я узнал о суицидах больше, чем за всю свою жизнь. Но эти знания оказались не пугающими. Наоборот, теперь легче ориентироваться. И легче помочь сыну»,- говорит отец Фридриха, Андрей.

«В разговоре о суицидах алармистский тон не просто бесполезен – вреден, а вот знания (общие или более глубокие), наоборот, полезны, особенно родителям подростков» — рассказывает Мерете Норденторф, профессор датского Центра исследования самоубийств. Оперативная группа психологов и социальных работников этого центра выезжает на каждое совершённое в Копенгагене самоубийство и его попытку.

Профессор продолжает: «Когда это случается — это, безусловно, ЧП. Мы считаем, что это наша недоработка. Значит, человек не знал, что где-то рядом есть помощь, значит, не знал, где ее искать, у кого просить, значит, мы что-то упустили в распространении информации. Дании, Швеции, Норвегии и Исландии за прошедшие десять лет «удалось неосуществимое» — покинуть первую десятку стран по числу суицидов. Мы больше не лидеры. Это хорошо. Больше того, мы вывели из зоны риска молодежь. На это работали целые отряды специалистов. Но есть новая проблема: это люди старше пятидесяти. В наших странах именно они теперь в зоне риска».

Взрослые, не привыкшие просить о помощи люди от 49 до 74 лет, являются в скандинавских странах группой суицидального риска. Лилиан Зольнер, директор Центра исследования самоубийств, признаёт, что для этой проблемы необходимы новые подходы: «Очевидно, что «новые» методы с ними не работают. Им не так-то просто взять да и позвонить по незнакомому телефону и разговаривать с чужим человеком. К ним надо приходить, брать за руку, смотреть в глаза и вместе искать смысл жизни. Сами они не придут».

Психолог Ольга Калашникова выражает своё мнение: «Разговаривать с теми, кто в группе риска, надо так, как того требует их менталитет, культурный уровень, семейный и социальный опыт. Важно всегда иметь в виду, что человек не сам по себе живет. В любой суицидальной попытке не может быть задействован кто-то один. Надо всегда смотреть на обстоятельства. И потому, когда уверяют родных в том, что они не виноваты, увы, это не всегда так. Сказать, что никто не виноват, нельзя, но важно это так сказать, чтобы это человека не убило, а все-таки побудило работать над собой и меняться. Потому что предотвращение суицида — это всегда капитальный ремонт с перекрытием конструкций, который предстоит человеку. Большинство нитей суицидальной истории все равно ведет в семью, «семью дисфункциональную, где не формируется самостоятельная личность, которая в состоянии справляться с тяжелой ситуацией. Формирование этой базовой автономности, происходит именно в детстве — как правило, к трем годам; и к тому времени, когда человек со всеми своими нерешенными проблемами становится взрослым, реабилитация оказывается делом невероятно трудным. Она требует огромной работы и от специалиста, и от суицидента и его близких, и от общества. Общество должно продемонстрировать человеку готовность принять его таким, какой он есть. А с этим у нас проблемы».

«Живи теперь с этим»

Одним из вечеров лета 2014 года, 26-летняя театральный менеджер из Казани Галина, прогуливалась по дорожке на Чистых прудах Москвы. Был слышен смех выпивающих компаний и музыка из ресторана, было тепло. Впервые за долгое время у Галины было хорошее настроение. В это день она впервые выключила телефон, чтобы отдохнуть от общения с Н., к которому она раньше испытывала чувства, и которого не могла бросить из за его угроз и попыток совершить самоубийство. Весь предыдущий год она срывалась с места по первому смс, приезжая, то вынимая его из петли, то отстирывая одежду, успокаивая и поддерживая его. Но эти вечером она находилась в Москве, а, телефон не включала. Придя в гостиницу, Галина позволила себе наконец-то выспаться до самого утра. Как оказалось, той ночью Н. покончил с собой. Ей на утро пришла смс со словами «живи теперь с этим» и фотография Н. в петле с затуманенным взглядом.

Галина вспоминает: «Самое главное, что осталось, — это чувство вины. Я даже смогла его простить, но себя — нет. Первое время я максимально подробно пересказывала знакомым свои последние дни с Н.: хотела всему миру проорать, что даже в страшном сне не желала никому смерти. Потом начала искать в интернете информацию о суицидах, суицидентах и тех, кто с ними рядом. В лучшем случае помощь предлагалась тому, кто собирается умереть. О тех, кто остается, речи не шло. Я вбивала ключевые слова, но попадалась только прикладная информация: форумы, книги, статьи психологов». Галина пыталась справиться сама — заставляла себя думать, что не может брать ответственность за чужую жизнь и смерть. «Через какое-то время я не то чтобы поверила — привыкла к этой мысли. А еще, конечно, приходилось бороться со страхом. Он иррациональный. Просто всегда очень страшно. Просто ты теперь всегда ждешь плохого. И знаешь, что бежать тебе некуда, не к кому. Это совершенно изматывающий страх».

В 2006 году возобновился круглосуточный телефон психологической помощи, создаваемый ещё Амбрумовой. Звонки по номеру 051 принимаются круглосуточно, обеспечена анонимность, и возможность соединения с городскими службами. Но, как оказалось, с мобильника нужно набирать 8-495-051, и разговор будет оплачиваться по тарифам мобильного оператора. Также для москвичей существует номер (499) 177-34-94. Но разговор не должен превышать пятнадцати минут, а звонить можно с 9 утра до 9 вечера. В регионах тоже есть подобные номера, но они все разные, также как отличаются принципы работы специалистов. И, как правило, эти номера трудно запомнить, и они мало кому известны.

Сейчас существует Московская служба психологической помощи населению. Это бюджетное учреждение, входящее в городской Департамент труда и соцзащиты. Сотрудники службы уверяют, что потребность москвичей в такой помощи покрыта. По отчётам, 30 территориальных отделений службы провели уже 230 тысяч консультаций. Однако для суицидентов отдельная линия не выделена. А для бесплатной консультации нужна московская прописка.

Работающая в 20-й больнице Калашникова объясняет: «То же самое и у нас в отделении. Чтобы «самотеком» попасть к нам на прием, надо вначале пройти консультацию у заведующего отделением — согласно тарифам больницы, она стоит 3 тысячи рублей. Госпитализация для москвичей бесплатна, а для иногородних — только за деньги. И это притом, что у нас таких отделений в стране очень мало! В группе риска особенно много студентов, которые переносят высокие интеллектуальные нагрузки, но те, кто приезжает учиться в столицу из других городов, часто бывают не прописаны в Москве. Они к нам в отделение попасть не могут.» Калашникова уже поднимала этот вопрос перед руководством одного из ведущих московских вузов, те обращались в Минздрав, а там сказали, что единственный способ решить эту финансовую проблему для студента — получить в своем вузе материальную помощь, чтобы компенсировать затраты. «Но вы поймите, — волнуется Калашникова, — для получения этих денег студенту надо будет заполнить кучу бумаг, в каждой из которых будет написано примерно так: «Я совершил суицид, я лежал в специализированном отделении, мне нужны деньги». Конечно, никто не идет на это!»

Прошло два года после суицида близкого человека, и Галина до сих пор не может спокойно говорить об этом.  Она описала пережитое в письме: «Я совершенно серьезно думала, что не справлюсь. После потери круг моего общения сузился.  Я не могла слушать музыку, краситься, с трудом помню, как я одевалась — просто в чистое. Могла только работать и ходить туда, где много людей и со мной разговаривают. А еще я могла писать всем, кто спросит про это. Мне так было легче. Не надо держать голосовую интонацию. Через два месяца и это прошло. И больше я уже ни с кем не могла поговорить о том, что случилось. В принципе. Знаете, что меня вытащило? Я прочитала статью, в которой говорилось, что горе — это процесс. Его надо запустить и завершить. <…> Ты говоришь себе: «Сегодня очень больно, невозможно просто, но надо дожить до «не больно». <…> Надо просто нажить новых воспоминаний. В них уже не будет того человека, будут какие-то другие люди. И однажды я как-то дожила до одного дня, в течение которого ни разу не вспомнила о случившемся. Таких дней, впрочем, до сих пор со мной случалось немного».

Мария Абушкина, руководитель «Избери жизнь», с горечью соглашается: «Самое трудное, что предстоит родственникам человека, добровольно ушедшего из жизни, — научиться жить без вины. Но у нас в стране практически не существует кого-то, кто мог бы в этом помочь. У нас и суицидентам-то помогают не слишком активно. А о родственниках не думают».

По оценке профессора Любова, любое самоубийство так или иначе затрагивает не менее десяти человек — но никаких специальных служб реабилитации для них в стране не существует.

Горизонтальная модель

Эмма – косметолог из Арканзаса. Восемь лет назад её муж Георг застрелился в собственном гараже. Его портреты везде: на торпедо автомобиля, на письменном столе, в шкафу перед книгами и еще в десятке разных мест дома и на работе. Георг улыбается, держит на руках сына, занимается спортом, делает доклад. «Я не могу просто вычеркнуть этот кусок жизни. Я принимаю его таким, каким он был. Я часто думаю, могла ли я что-то сделать, чтобы Георг не покончил с собой, чтобы продолжал быть прекрасным мужем и достойным отцом, каким он и был. И понимаю, что могла. Но того, что было, уже не вернешь. Это уже случилось. И случившегося не поправишь. Значит, надо сохранить себя, сохранить свое психическое здоровье и постараться защитить сына»,- говорит Эмма.

Сейчас ей 42 года. Она уехала из России, когда была школьницей, ещё в начале 90-х. В Америке вышла замуж и родила ребёнка. Теперь Эмма посещает групповую терапию два раза в неделю. На этих сеансах она и другие родственники самоубийц рассказывают друг другу о своей жизни до и после случившегося.

Группа, которую посещает Эмма основана школой диалектической поведенческой терапии (от английского dialectical behavior therapy — DBT). Создала эту школу Марша Линехан — один из самых уважаемых специалистов по суицидологии в США. Часто в своих выступлениях она говорила о непреодолимом отчаянии, которое испытывает суицидент. Как оказалось, говорила она не только о других. Выступая перед врачами и бывшими пациентами в 2011 году, Линехан рассказала о том, что сорок лет назад у неё была попытка суицида.

Психолог Ольга Калашникова объясняет: «Вообще, такой поворот мог бы поставить крест на ее карьере в каких-то профессиональных сообществах. Но в случае Марши, которая к тому времени успешно работала уже несколько десятилетий, такое признание только придало веса тому, что она говорит».

«Да, это все, конечно, очень американский подход. Здесь люди легче идут на контакт, здесь принято открыто, не стесняясь говорить о своих проблемах. Во многом нас с сыном это спасло. В школе, где он учится, все в курсе того, что произошло. Но не было случая, чтобы его по этому поводу травили»,- говорит Эмма. По её словам, учителя сына обладают навыками оценки «угроз суицидального риска» и имеют четкий алгоритм действий на случай, если эти угрозы реальны. В телефоне у сына Эммы забиты номера трех бесплатных психологических служб доверия: для родственников самоубийц, подростковых проблем, кризисных ситуаций.

Эмма смеётся: «Иногда мне даже кажется, что способов вычислить, что человеку нужна помощь, здесь даже больше, чем людей, которым такая помощь нужна». Впрочем, сама она пользуется кризисными линиями часто: «Есть вещи, о которых не поговоришь с подругой. А группы у нас только дважды в неделю. Чувство вины за способ, который муж выбрал, чтобы уйти из жизни, сейчас сменилось чувством смирения. В конце концов, это его жизнь, и он имел право распорядиться ею по своему усмотрению».

««Горизонтальная» американская модель, когда непрофильные специалисты (учителя, воспитатели) знают системы распознавания рисков, а одновременно с этим действует большое количество бесплатных служб помощи, организованных общественными организациями, могла бы подойти России с ее огромными территориями и вызывающим тревогу уровнем информированности (точнее, отсутствия информированности) граждан о способах помощи людям с психическими и психиатрическими проблемами», — выражает своё мнение психолог Алексеева.

Соглашается с ней глава отдела суицидологии НИИ психиатрии Евгений Любов: «Эффективная региональная программа может снизить риск суицидов на 20%, что гуманно и экономически выгодно. Если избрать это направление, то суицидологические службы нам предстоит развивать вне рамок психиатрической системы, но сделать их более привлекательными, эффективными и не пугающими людей. Пока же мы имеем дело с тем, что до 90% совершивших суицид в России страдали депрессией, но никогда не лечились, а до 80% близких самоубийц ничего не подозревали о готовящейся трагедии».

Ольга, попавшая в кризисное отделение 20-й больницы, после попытки суицида, прожила после этого обычной жизнью полтора года, но потом снова решила обратиться за помощью и лечь в больницу. «Я и правда никогда не верила в депрессию, тем более в затяжную. А когда поняла, что у меня именно она, не верила, что кто-то или что-то поможет мне с нею справиться. Но мы были на связи с доктором из отделения. Разговаривали то по телефону, то на приеме. И в какой-то момент пришло понимание, что мне надо снова лечь в больницу. Меня никто не заставлял. Я это решение приняла сама».

Госпитализация Ольги бесплатна – она москвичка. Сейчас девушка лежит в пятиместной палате со свободным посещением. Из отделения она написала записку.

«Разговариваем с лечащим доктором часа по два каждый день. Иногда я плачу во время этих разговоров — непонятно почему. Просто текут по лицу слезы ручьем. Да, я, судя по всему, все еще имею проблемы с восприятием себя: ну не нахожу я себе места в этом мире, как ни крути! Но уже отношусь к этому с юмором. Общаюсь с местным народом: люди разные, «наших» — много. Обсуждаем что-то, о чем-то все молчат. Я много читаю. Один человек дал мне с собой в отделение ноутбук, смотрю фильмы в интернете. Сочетание препаратов не дает сонливости, но «держит в норме» настроение. В общем, буду считать это санаторием или необходимым мне время от времени техосмотром. Масло поменяем, колодки проверим — и вперед! Жить свою жизнь дальше».

* Информация для статьи взята с сайта meduza.io

Поделиться
Льгота 1150 рублей на детоксикацию и вызов нарколога
Льгота действует только до 22:00 часов.